НАДО ЗНАТЬ, ЧТО ИДЕЯ ПО СОЗДАНИЮ ПРОПАГАНДИСТСКОГО БЮРО, ВОЗНИКЛА У ГЕББЕЛЬСА ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ И ИЗУЧЕНИЯ ЛОГИКИ ДЕЗИНФОРМАЦИИ, ИЗЛОЖЕННОЙ ПИСАТЕЛЕМ В ЭТОМ РАССКАЗЕ.

Английский писатель

Гильберт Кит ЧЕСТЕРТОН (1874-1936)

ПРОКЛЯТАЯ КНИГА

The Blast of the Book

[Зе блааст ов Зе бук]

Профессор Опеншоу всегда выходил из себя и громко возмущался, если его называли спиритом, или хотя бы подозревали в доверии к спиритизму. Однако он громыхал и тогда, когда его подозревали в недоверии к спиритизму. Он гордился тем, что посвятил себя изучению потусторонних явлений; гордился он и тем, что ни разу не дал понять, верит он в них или нет. Больше всего на свете он любил рассказывать кружку убеждённых спиритов о том, как разоблачал медиума за медиумом и раскрывал обман за обманом. Действительно, он был на редкость зорким сыщиком, если что-нибудь казалось ему подозрительным; а медиум всегда казался ему подозрительным и никогда не внушал доверия. Он говорил, что однажды разоблачил шарлатана, выступавшего в обличьях то женщины, то седовласого старца, то тёмно-коричневого брамина. От этих его рассказов спиритам становилось не по себе — для того он, в сущности, и рассказывал; но придраться было не к чему — ведь ни один спирит не отрицает существования шарлатанов. Правда, из неторопливых повествований профессора можно было заключить, что все спириты — шарлатаны

Но горе тому простодушному, доверчивому материалисту (А материалисты, как правило, доверчивы и простодушны), который, воспользовавшись опытом Опеншоу, станет утверждать, что привидений не бывает. А спиритизм — суеверие, вздор или, если хотите, чушь. Профессор повернёт свои пушки на сто восемьдесят градусов, и сметёт его с лица земли канонадой фактов и загадок, о которых незадачливый скептик в жизни не слышал. Он засыплет его градом дат и деталей. Он разоблачит все естественные толкования; он расскажет обо всём, кроме одного; верит ли в духов он сам, Джон Оливер Опеншоу. Ни спириты, ни скептики так этого и не узнали.

Профессор Опеншоу — высокий, худой человек со светлой львиной гривой и властными голубыми глазами — разговаривал со своим другом, отцом Брауном, у входа в отель, где оба провели ночь и только что позавтракали. Накануне профессора задержал допоздна один из его опытов. И сейчас он ещё не пришёл в себя — и борьба со спиритами, и борьба со скептиками всегда выводила его из равновесия.

— Я на вас не сержусь, — смеялся он. — Вы в спиритизм не верите, даже если вам привести неоспоримые факты. Но меня вечно спрашивают, что я хочу доказать; никто не понимает, что я учёный. Учёный ничего не хочет доказать. Он ищет.

— Но ещё не нашёл, — сказал отец Браун. Профессор нахмурился и помолчал.

— Ну, кое-что я уже нащупал, — сказал он, наконец. — И выводы мои не так отрицательны, как думают. Мне кажется, потусторонние явления ищут не там, где нужно. Всё это чересчур театрально, бьёт на эффект — всякие там сияния, трубные звуки, голоса. Вроде старых мелодрам или историй о фамильном привидении. Если бы вместо историй они обратились к истории, думаю, они могли бы кое-что доказать. Потусторонние явления...

— Явления... — перебил его отец Браун, — или, скорее,

появления...

Рассеянный взгляд профессора внезапно сосредоточился, словно он вставил в глаз увеличительное стекло. Так смотрел он на подозрительных медиумов; не надо думать, однако, что Браун был хоть немного похож на медиума, — просто профессора поразило, что его друг подумал почти о том же, о чём думал он сам.

— Появления... — пробормотал он. — Как странно, что вы сказали именно это. Чем больше я узнаю, тем больше склонен считать, что появлениями духов занимаются слишком много. Вот если бы присмотрелись к исчезновению людей... — Совершенно верно, — сказал отец Браун.— Ведь в сказках не так уж много говорится о появлении фей или духов. Зато немало есть преданий о том, как духи или феи уносили людей. Уж не занялись ли вы Килмени¹ или Томом Стихоплетом?²

^{________________________________________________________________________________________}

'Килмени — героиня одной из песен поэмы шотландского поэта Джеймса Хогга (1770—1835) «Пробуждение королевы».

² Т о м С т и х о п л ё т — Томас из Эрселдуна, полулегендарный шотландский поэт XIII в. По преданию, его полюбила и увела за собой королева эльфов.

^3.Монтень Мишель (1533—1592) - французский философ скептик

_________________________________________________________

Я занялся обычными современными людьми — теми, о которых мы читаем в газетах, — отвечал Опеншоу. — Удивляйтесь, если хотите, — да, я увлекаюсь исчезновением людей, и довольно давно. Честно говоря, нетрудно вскрыть обман, когда появляются духи. А вот исчезновение человека я никак не могу объяснить натуральным образом. В газетах часто пишут о людях (<О людях> is an Object.), исчезнувших без следа. Если б вы знали подробности... Да что там, как раз сегодня я получил ещё одно подтверждение. Достойнейший старый миссионер прислал мне прелюбопытное письмо. Сейчас он придёт ко мне в контору... Не позавтракаете ли вы со мной сегодня? Я расскажу вам, что из этого вышло, — вам одному.

—  Спасибо, с удовольствием, — застенчиво отвечал Браун. — Я непременно приду. Разве что феи меня утащат...

Они расстались. Опеншоу свернул за угол и пошёл к себе в контору; он снимал её неподалеку, главным образом для того, чтобы издавать «Записки», в которых печатались очень сухие и объективные статьи о психологии и спиритизме. Его единственный клерк сидел в первой комнате и подбирал какие-то данные. Проходя мимо, профессор спросил его, не звонил ли мистер Прингл. Не отрываясь от бумаг, секретарь ответил, что не звонил, и профессор прошествовал в свой кабинет.

— Кстати, Бэрридж, — сказал он, не оборачиваясь, — если он придёт, пошлите его прямо ко мне. Работайте, работайте. Данные нужны мне к вечеру. Уйду — положите их ко мне на стол.

И он вошёл в кабинет, размышляя над проблемой, о которой напомнило ему имя Прингла, точнее, которой это имя даровало жизнь. Даже самый беспристрастный агностик — всё же человек; и не исключено, что письмо миссионера казалось ему столь важным, потому что оно подтверждало его собственные гипотезы. Опустившись в глубокое мягкое кресло против которого висел портрет Монтеня³, профессор принялся снова за  письмо преподобного Прингла. Никто лучше его не разбирался в эпистолярном стиле сумасшедших. Он знал, что их письма дотошны, растянуты, многословны, а почерк — неразборчив и замысловат. Льюк Прингл писал не так. В его послании, напечатанном на машинке, сообщалось деловито и коротко, что он видел, как исчез человек, а это, по-видимому, входит в компетенцию профессора, известного своими исследованиями потусторонних явлений: Всё это понравилось профессору, и он не разочаровался, когда, подняв глаза, увидел перед собой преподобного Льюка Прингла.

— Ваш секретарь сказал мне, чтобы я шёл прямо сюда, — сказал посетитель, улыбаясь широкой, приятной улыбкой. Улыбка эта пряталась в зарослях бакенбард и рыжей с проседью бороды. Столь буйная растительность нередко украшает лица белых, живущих в диких джунглях; но глаза над вздёрнутым носом нельзя было назвать дикими. Опеншоу пробуравил вошедшего недоверчивым взглядом и, как ни странно, не увидел в нём ни шарлатана, ни маньяка. Он был абсолютно в этом уверен. Такие бороды бывают у сумасшедших, но таких глаз у сумасшедших не бывает: глаза серьёзных обманщиков и серьёзных безумцев не смеются так просто и приветливо. Человек с такими глазами может быть насмешливым весёлым жителем предместья; ни один профессиональный шарлатан не позволит себе выглядеть так несолидно. Посетитель был в потёртом плаще застёгнутом на все пуговицы, и только мятая широкополая шляпа выдавала его принадлежность к духовенству. Миссионеры из заброшенных уголков мира не всегда одеты, как духовные лица.

— Вы, наверное, думаете, что вас опять хотят надуть, — весело сказал Прингл. — Вы уж простите, профессор, что я смеюсь. Я понимаю, что вы мне не доверяете. Что ж, всё равно я буду об этом рассказывать всем, кто разбирается в таких делах. Ничего не поделаешь — было! Ну ладно, пошутили — и хватит, веселого тут мало. Короче говоря, был я миссионером в Ниа-Ниа. Это в Западной Африке. Дремучий лес, и только двое белых — я и местная военная власть, капитан Уэйлс. Мы с ним подружились, хотя он был — как бы это сказать? — туповат. Такой, знаете, типичный солдат, как говорится, «трезвый человек». Потому-то я и удивляюсь — люди этого типа мало думают и редко во что-нибудь верят. Как-то он вернулся из инспекции и сказал, что с ним случилась странная штука. Помню, мы сидели в палатке, он держал книгу в кожаном переплёте. А потом положил её на стол, рядом с револьвером и старым арабским ятаганом (кажется, очень ценным и древним). Он сказал, что книга (<Книга> is a Subject (подлежащее) [э Сабджикт].) принадлежит какому-то человеку с парохода, который он осматривал. Этот человек уверял, что книгу нельзя открывать, — иначе вас утащат черти или что-то в этом роде. Уэйлс, конечно, посмеялся над ним, назвал суеверным трусом — в общем, слово за слово, и тот открыл книгу. Но тут, же уронил, двинулся к борту...

— Минутку, — перебил профессор, сделавший в блокноте две-три пометки. — Сначала скажите: говорил ли тот человек, откуда у него книга?

— Да, — совершенно серьёзно ответил Прингл. — Если не ошибаюсь, он сказал, что везёт её в Лондон владельцу, некоему Хэнки, востоковеду, который и предупредил его об опасности. Хэнки — настоящий учёный и большой скептик, то-то и странно. Но суть происшествия много¹ проще: человек открыл книгу, перешагнул через борт и исчез.

Профессор не отвечал. Наконец он спросил:

— Вы этому верите?

— Ещё бы! — ответил Прингл. — Верю по двум причинам. Во-первых, Уэйлс был туп, как пробка, а в его рассказе есть одна деталь, достойная поэта. Он сказал, что тот человек исчез за бортом, но всплеска. Профессор снова углубился в заметки.

— А вторая причина? — спросил он.

— Вторая причина заключается в том, — отвечал преподобный Льюк Прингл, — что я это видел собственными глазами.

Он помолчал, а потом продолжил свой обстоятельный рассказ. В его речи не было и следа того нетерпения, которое проявляет сумасшедший или просто убеждённый человек, пытаясь убедить собеседника.

— Итак, он положил книгу на стол, рядом с ятаганом. Я стоял у входа в палатку, спиной к нему, и смотрел в лес. А он стоял у стола и ругался, дескать, стыдно в двадцатом веке бояться каких-то книг. «Какого чёрта! — говорит. — Возьму и открою».

Мне как-то стало не по себе, и я сказал, что лучше бы вернуть её как есть доктору Хэнки. Но он не мог успокоиться: «А что тут плохого?» Я ответил: «Как — что? Вспомните про пароход». Он молчит. Я думал, ему нечего ответить, и пристал к нему из чистого тщеславия: «Как вы это объясните? Что там произошло?» А он молчит и молчит. Я обернулся — и вижу: его нет.

В палатке никого не было. Открытая книга — на столе, переплётом кверху. Ятаган — на полу, а в холсте — дыра, как будто её проткнули клинком. Через дыру виден только лес. Я подошёл, посмотрел, и мне показалось, знаете, что растения не то примяты, не то поломаны. С тех пор я Уэйлса не видел и ничего о нём не слышал.

Книгу я с опаской взял, завернул и повёз в Англию. Сперва я думал отдать её доктору Хэнки. Но тут я прочитал в вашей газете про ваши исследования и решил пойти к вам. Говорят, вы человек объективный, вас не проведёшь...

Профессор Опеншоу отложил карандаш и пристально посмотрел на человека, сидевшего по другую сторону стола. В этом долгом взгляде он сконцентрировал весь свой опыт общения с самыми разными типами мошенников и даже с наиболее редкими типами честных людей. В любом другом случае он решил бы сразу, что всё это — сплошная ложь. Он хотел решить так и сейчас. Но рассказчик мешал ему — такие люди, если лгут, лгут иначе. В отличие от шарлатанов Прингл совсем не старался казаться честным, и, как ни странно, казалось, что он действительно честен, хотя что-то внешнее, постороннее припуталось тут. Может быть, хороший человек просто помешался невинным образом? Нет, и тут симптомы не те. Он спокоен и как-то безразличен; в сущности, он и не настаивает на своем пунктике, если это вообще пунктик.

— Мистер Прингл,— сказал профессор резко, как юрист, задающий свидетелю каверзный вопрос. — Где сейчас эта книга?

Из бороды снова вынырнула улыбка и осветила лицо, столь серьёзное во время рассказа.

— Я оставил её в соседней комнате,— сказал Прингл. — Конечно, это опасно. Но я выбрал из двух зол меньшее.

— О чём вы говорите? — спросил профессор.— Почему вы не принесли её сюда?

— Я боялся, что вы её откроете, — ответил миссионер. — Я думал, надо вам сперва рассказать. — Он помолчал, потом добавил: — Там был только ваш секретарь. Кажется, он довольно тихий — что-то пишет, считает.

— Ну, за Бэббеджа можно не беспокоиться! Ваша книга в полной безопасности. Его фамилия Берридж, но я часто зову его Бэббедж¹. Не такой он человек, чтобы заглядывать в чужие пакеты. Его и человеком не назовёшь — настоящая счётная машина. Пойдёмте, возьмём книгу. Я подумаю, как с ней быть. Скажу вам откровенно, — и он пристально взглянул на собеседника, — я ещё не знаю, стоит ли её открыть или лучше отослать этому доктору Хэнки.

Они вышли в проходную комнату. Но не успела закрыться дверь, как профессор вскрикнул и кинулся к столу секретаря. Стол был на месте — секретаря не было. Среди обрывков обёрточной бумаги лежала книга в кожаном переплёте; она была закрыта, но почему-то чувствовалось, что закрылась она только что. В широком окне, выходившем на улицу, зияла дыра, словно сквозь неё пролетел человек. Больше ничего не осталось от мистера Бэрриджа.

И Прингл и профессор словно окаменели; наконец профессор очнулся, медленно обернулся к Принглу и протянул ему руку. Сейчас он ещё больше походил на судью.

— Мистер Прингл, — сказал он, — простите меня. Простите мне вольные и невольные мысли. Настоящий учёный обязан считаться с такими фактами.

— Мне кажется,— неуверенно сказал Прингл, нам надо бы кое-что уточнить. Может, вы позвоните ему? А вдруг он дома.

— Я не знаю номера, — рассеянно ответил Опеншоу. — Кажется, он живёт где-то в Хэмстеде. Если он не вернётся, его друзья или родные позвонят сюда.

— А могли бы мы, — спросил Прингл, — описать его приметы для полиции?

— Для полиции! — встрепенулся профессор. — Приметы... Да вроде бы у него нет примет. Вот разве только очки. Знаете, такой бритый молодой человек... Полиция... м-да... Послушайте, что же нам делать? Какая дурацкая история!

— Я знаю, что мне делать,— решительно сказал преподобный Прингл. — Сейчас же отнесу книгу доктору Хэнки и спрошу его обо всём. Он живёт недалеко. Потом я вернусь и скажу, что он ответил.

— Хорошо, хорошо... — проговорил профессор, устало опускаясь в кресло; кажется, он был рад, что другой взял на себя ответственность. Шаги беспокойного миссионера простучали по лестнице, а профессор всё сидел, не двигаясь, и смотрел в пустоту, словно впал в транс.

Он ещё не очнулся, когда быстрые шаги снова простучали по ступенькам и в контору вошёл Прингл. Профессор сразу увидел, что книги с ним нет.

— Хэнки её взял, — серьёзно сказал Прингл. — Обещал ею заняться. Он просит нас прийти через час. Он специально повторил, профессор, что просит вас прийти вместе со мной.

Опеншоу молча, смотрел в пространство. Потом спросил:

— Кто этот чёртов доктор Хэнки?

— Вы так это сказали, как будто он и вправду сам чёрт, — улыбнулся Прингл. — Наверное, многие о нём так думают. Он занимается тем же, что и вы. Только он известен в Индии. Он изучал там магию и все эти штуки.
_________________________________________________________

¹ Бэббедж. Чарльз (1792—1871) — знаменитый английский математик, изобретатель счётной машины.
____________________________________________________________

А здесь его мало знают. Он маленький, жёлтый, хромой и очень сердитый. Кажется, в Лондоне он просто врач, и ничего плохого о нём не скажешь, разве только что он один слышал хоть немного об этом проклятом деле. Профессор Опеншоу тяжело (<Тяжело> is a Modifier of State (обстоятельство состояния бытия) [э Модифайа ов Стейт].) поднялся и подошёл к телефону. Он позвонил Брауну и сказал, что завтрак заменяется обедом, потому что ему надо посетить учёного из Индии. Потом он снова опустился в кресло, закурил сигару и погрузился в неизвестные нам размышления.

Отец Браун ждал профессора в вестибюле ресторана, где они условились пообедать, среди зеркал и пальм. Он знал о сегодняшнем свидании Опеншоу и, когда хмурые сумерки смягчили блеск стекла и зелени, решил, что непредвиденные осложнения задержали его друга. Он уже начал было сомневаться, придёт ли профессор. Но профессор пришёл, и с первого взгляда стало ясно, что подтвердились худшие подозрения: взор его блуждал, волосы были всклокочены — они с Принглом добрались всё-таки до северных окраин, где жилые кварталы перемежаются пустошами, особенно мрачными в непогоду, разыскали дом — он стоял немного в стороне — и прочитали на медной дверной табличке: «Дж. И. Хэнки, доктор медицины, член Королевского научного общества». Но они не увидели Дж. И. Хэнки, доктора медицины. Они увидели только то, о чём им говорило жуткое предчувствие. В самой обычной гостиной лежала на столе проклятая книга — казалось, кто-то только что открыл её. Дверь в сад была распахнута настежь, и нечёткий след уходил вверх по крутой садовой дорожке. Трудно было представить себе, что хромой человек взбежал по ней, и всё же бежал хромой — отпечаток одной ноги был неправильной формы. Затем шёл только неправильный след, словно кто-то прыгал на одной ноге; затем следы обрывались. Больше нечего было узнавать о докторе Хэнки. Несомненно, он занялся книгой. Он нарушил запрет и пал жертвой рока.

Они вошли в ресторан, и Прингл немедленно положил книгу на столик, словно она жгла ему пальцы. Священник с интересом взглянул на неё; на переплёте были вытеснены строки:

«Кто в книгу эту заглянуть дерзнёт,

Того Крылатый Ужас унесёт...»

Дальше шло то же самое по-гречески, по-латыни и по-французски.

Принглу и Опеншоу хотелось пить — они ещё не успокоились. Профессор кликнул лакея и заказал коктейль.

— Надеюсь, вы с нами пообедаете,— обратился он к миссионеру. Но Прингл вежливо отказался.

— Вы уж простите, — сказал он. — Я хочу сразиться с этой книгой один на один. Не разрешите ли воспользоваться вашей конторой часа на два?

— Боюсь, что она заперта, — ответил Опеншоу.

— Вы забыли, что там разбито окно. — И преподобный Льюк Прингл, улыбнувшись ещё шире, чем обычно, исчез в темноте.

— Странный он всё-таки, — сказал профессор, озабоченно хмурясь.

Он обернулся и с удивлением увидел, что Браун беседует с лакеем, который принёс коктейль. Насколько он понял, речь шла о сугубо частных делах, — священник упоминал о каком-то ребёнке и выражал надежду, что опасность миновала. Профессор спросил, откуда он знает лакея. Священник ответил просто:

— Я тут обедаю каждые два-три месяца, и мы иногда разговариваем.

Профессор обедал здесь пять раз в неделю, но ему, ни разу и в голову не пришло поговорить с лакеем. Он задумался, но размышления его прервал звонок, и его позвали к телефону. Голос был глухой, — быть может, в трубку попадала борода. Но слова доказывали ясно, что говорит Прингл.

— Профессор! — сказал голос. — Я больше не могу. Я загляну в неё. Сейчас я у вас в конторе, книга лежит передо мной. Мне хочется с вами попрощаться на всякий случай. Нет, не стоит меня отговаривать. Вы всё равно не успеете. Вот я открываю книгу. Я...

Профессору показалось, что он слышит что-то, — может быть, резкий, хотя и почти беззвучный толчок.

— Прингл! Прингл! — закричал он в трубку, но никто не ответил.

Он повесил трубку и, обретя снова академическое спокойствие (а может, спокойствие отчаяния), вернулся и тихо сел к столику. Потом — бесстрастно, словно речь шла о провале какого-нибудь дурацкого трюка на спиритическом сеансе, — рассказал во всех подробностях таинственное дело.

— Так исчезло пять человек, — закончил он. — Все эти случаи поразительны. Но поразительней всего случай с Бэрриджем. Он такой тихоня, работяга... Как это могло с ним случиться?

— Да, — ответил Браун. — Странно, что он так поступил. Человек он на редкость добросовестный. Шутки для него шутками, а дело делом. Почти никто не знал, как он любит шутки и розыгрыши.

— Бэрридж! — воскликнул профессор. — Ничего не понимаю! Разве вы с ним знакомы?

— Как вам сказать... — беззаботно ответил Браун. — Не больше, чем с этим лакеем. Понимаете, мне часто приходилось дожидаться вас в конторе, и мы с ним, конечно, разговаривали. Он человек занятный. Помню, он как-то говорил, что собирает ненужные вещи. Ну, коллекционеры ведь тоже собирают всякий хлам. Помните старый рассказ о женщине, которая собирала ненужные вещи?

— Я не совсем вас понимаю, — сказал Опеншоу.— Хорошо, пускай он шутник (вот уж никогда бы не подумал!). Но это не объясняет того, что случилось с ним и с другими.

— С какими другими? — спросил Браун. Профессор уставился на него и сказал отчётливо, как ребенку:

— Дорогой мой отец Браун, исчезло пять человек.

— Дорогой мой профессор Опеншоу, никто не исчез.

Браун смотрел на него приветливо и говорил чётко, и всё же профессор не понял. Священнику пришлось сказать ещё отчетливей:

— Я повторяю: никто не исчез. — Он немного помолчал, потом прибавил: — Мне кажется, самое трудное — убедить человека, что ноль плюс ноль равняется нулю. Люди верят в самые невероятные вещи, если они повторяются. Вот почему Макбет поверил предсказаниям трёх ведьм, хотя первая сказала то, что он и сам знал, а третья — то, что зависело только от него. Но в вашем случае промежуточное звено — самое слабое.

— О чём вы говорите?

— Вы сами ничего не видели. Вы не видели, как человек исчез за бортом. Вы не видели, как человек исчез из палатки. Вы всё это знаете со слов Прингла, которые я сейчас обсуждать не буду. Но вы никогда бы ему не поверили, если б не исчез ваш секретарь. Совсем как Макбет: он не поверил бы, что будет королём, если бы не сбылось предсказание, и он не стал бы кавдорским таном.

— Возможно, вы правы, — сказал профессор, медленно кивая. — Но когда он исчез, я понял, что Прингл не лжёт. Вы говорите, я сам ничего не видел. Это не так, я видел — Бэрридж действительно исчез.

— Бэрридж не исчезал, — сказал отец Браун. — Наоборот.

— Что значит «наоборот»?

— То значит, что он, скорее, появился, — сказал священник. — В вашем кабинете появился рыжий бородатый человек и назвался Принглом. Вы его не узнали потому, что ни разу в жизни не удосужились взглянуть на собственного секретаря. Вас сбил с толку незатейливый маскарад.

— Постойте... — начал профессор.

— Могли бы вы назвать его приметы? — спросил Браун. — Нет, не могли бы. Вы знали, что он гладко выбрит и носит тёмные очки. Он их снял — и всё, даже грима не понадобилось. Вы никогда не видели его глаз и не видели его души. А у него очень хорошие, весёлые глаза. Он приготовил дурацкую книгу и всю эту бутафорию, спокойно разбил окно, нацепил бороду, надел плащ и вошёл, в ваш кабинет. Он знал, что вы на него не взглянули ни разу в жизни.

— Почему же он решил меня разыграть?— спросил Опеншоу.

— Ну, именно потому, что вы на него не смотрели, — сказал Браун, и рука его сжалась, словно он был готов стукнуть кулаком об стол, если бы разрешал себе столь резкие жесты. — Вы его называли счётной машиной. Ведь вам от него нужны были только подсчёты. Вы не заметили того, что мог заметить случайный посетитель за пять минут: что он умный; что он любит шутки; что у него есть своя точка зрения на вас, и на ваши теории, и на ваше умение видеть человека насквозь. Как вы не понимаете? Ему хотелось доказать, что вы не узнаете даже собственного секретаря! У него было много забавных замыслов. Например, он решил собирать ненужные вещи. Слышали вы когда-нибудь рассказ о женщине, которая купила две самые ненужные вещи — медную табличку врача и деревянную ногу? Из них ваш изобретательный секретарь и создал достопочтенного Хэнки — это было не трудней, чем создать Уэйлса. Он поселил доктора у себя...

— Вы хотите сказать, что он повёл меня к себе домой? — спросил Опеншоу.

— А разве вы знали, где он живёт? — сказал
священник. — Не думайте, я совсем не хочу принижать вас и ваше дело. Вы — настоящий искатель истины, а вы знаете, как я это ценю. Вы разоблачили многих обманщиков. Но не надо присматриваться только к обманщикам. Взгляните, хотя бы между делом, на честных людей — ну, хотя бы на того лакея.

— Где теперь Бэрридж? — спросил профессор не сразу.

— Я уверен, что он вернулся в контору, — ответил Браун. — В сущности, он вернулся, когда Прингл открыл книгу, и исчез.

Они опять помолчали. Потом профессор рассмеялся. Так смеются люди, достаточно, умные, чтобы не бояться унижений. Наконец он сказал:

— Я это заслужил. Действительно, я не замечал самых близких своих помощников. Но согласитесь — было чего испугаться! Признайтесь, неужели вам ни разу не стало жутко от этой книги?

— Ну что вы! — сказал Браун. — Я открыл её, как только увидел. Там одни чистые страницы. Понимаете, я не суеверен.

The End

Рустем Вахитов

5 методов гитлеровской пропаганды, которые применяют

российские «демократы» против оппозиции

1.

Пора бы патриотической российской оппозиции ясно и чётко осознать, что против неё "работают" не отдельные "проплаченные" журналисты, выполняющие определенный политзаказ, а целая машина пропаганды. Она скопирована с соответствующей западной машины, которая уже несколько десятилетий умело и незаметно управляет общественным мнением в странах "регулируемой" или "фашизоидной" демократии, как определяют Запад сами европейские интеллектуалы — скажем, Маркузе или Адорно. Машина эта прекрасно отлажена и проверена в деле, а обслуживающий ее персонал прошёл необходимую выучку (вспомним, что небезызвестный Сергей Доренко прошел стажировку на Си-эн-эн), и владеет новейшими научными разработками в данной области (мало кто подозревает, например, что ролики политрекламы, которые проходят по нашему ТВ, первоначально "обкатываются" на специально подобранных фокус-группах).

Следует осознавать всю опасность и мощь этой пропагандистской махины, однако, не нужно при этом бросаться в другую крайность — впадать в истерику по поводу "зомбирования" всего населения России и близящейся и неотвратимой духовной гибели всей страны и прежде всего, всей молодежи. На самом деле, элементарный закон теории коммуникации гласит, что масc-медиа даже при самых изощренных психологических и информационных технологиях не могут изменить мнение человека, который либо имеет твердые, продуманные убеждения, либо просто обладает здравомыслием и воспринимает все, происходящее на телеэкране с солидной долей критицизма. Таким образом, противостоять телепропаганде и, шире говоря, медиапропаганде вполне возможно (в противоположном случае все разговоры о контрпропаганде были бы бессмысленны), более того, вполне в наших силах изучить приемы и методы, применяемые пропагандой компрадорского режима, и научиться нейтрализовывать их эффект.

Остаётся лишь сожалеть, что пока этим занимается, главным образом, узкий круг интеллектуалов-патриотов во главе с С.Г. Кара-Мурзой — известным специалистом по исследованию технологий манипуляции сознанием, тогда как это должно стать приоритетной задачей самых широких слоев интеллигенции. Слава Богу, она постепенно освобождается от демократического гипноза и начинает понимать: каковы были истинные цели застрельщиков перестройки и реформ и продолжателей их дела, каково их истинное отношение к российской науке, образованию, ВПК, армии, и все больше и больше начинает ориентироваться на лагерь патриотической и левой оппозиции. Особенно же актуальны такие разоблачения информационных технологий перед выборами, поскольку уже сейчас власти развернули настоящую информационную войну против оппозиции.

2.

Среди специалистов по теории коммуникации давно уже не секрет, что западные и нынешние российские, проправительственные, и буржуазные СМИ широко используют методы пропаганды, выработанные нацистами, прежде всего Гитлером и Геббельсом, и применяемые ими в годы Веймарской республики в ходе агитационных кампаний и в 3 Рейхе. Причём, этого ничуть не скрывают даже ученые, которые позиционируют себя как сторонники либерализма и демократии, как, например, известный украинский специалист, книги которого чрезвычайно популярны в России Г. Почепцов.

Это лишний раз показывает, что идеология современного, постмодернистского этапа западной демократии плотно сомкнулась с антигуманизмом нацистского толка. Дело ведь не в том, что эти технологии были выработаны нацистами, в конце концов, мы пользуемся ведь изобретениями и научными новациями, созданными учеными 3 Рейха (те же самые ракеты или компоненты атомного оружия), а в том, что это именно информационные технологии особого типа, а именно — в них заложено специфичное восприятие народа как толпы, быдла, которым элита управляет используя и поощряя его инстинкты, в том числе и самые низменные, что полностью соответствует псевдоэлитаризму идеологии нацизма (думаю, необходимо объяснить — почему здесь говорится о "псевдоэлитаризме": несмотря на заверения нацистов, что они возрождают традиционный порядок вещей и традиционный идеал элитаризма, то есть аристократизм, на деле нацистская модель абсолютно противоположна политическому космосу традиционного общества, где аристократия и царь мыслят общество как семью, а народ как своих детей, нуждающихся в заботе и воспитании, по отношению же к детям вряд ли возможно пойти на манипуляцию, грубый, презрительный обман и расчетливое, хотя и скрытое унижение и уничтожение).

Фактов того, что западные "демократические" элиты, в действительности, являются правопреемниками немецких нацистов в области сознательного оглупления народа и народов и низведения их до уровня орудия достижения своих интересов, множество. Как указывает, например, тот же Почепцов в книге "Теория коммуникации" (глава 2 "Прикладные модели коммуникации", параграф "Психологические войны"), огромную роль в формировании общественного мнения в самих США, поддерживающего 1-ую войну против Ирака, сыграли телекадры, где 15 летняя девочка, которую представляли как кувейтскую беженку, рассказывала, что она видела своими глазами как иракские солдаты вытащили 15 младенцев-кувейтцев из роддома, и положили их на бетонный пол умирать. Интервью с этой девочкой крутили по американскому ТВ перед войной сотни раз. Имя девочки скрывали, потому что у неё, якобы, осталась семья в Кувейте и они могут пострадать от солдат Хусейна. Для того, чтобы понять, каким важным фактором был этот ролик, добавим, что президент Джордж Буш-старший использовал рассказ о мёртвых младенцах десять раз за сорок дней провоенной пропагандистской кампании, к интервью неоднократно апеллировали члены американского Сената при решении вопроса: посылать ли войска в Залив. Впоследствии было доказано, что показанная по ТВ девочка — никакая не беженка, а дочь посла Кувейта в США, проживающего, естественно, на территории Соединенных Штатов и потому не могущая быть очевидцем оккупации Кувейта, более того, она — член королевской фамилии, управляющей Кувейтом, все ее родственники имеют огромные состояния, поместья за границей, проживают, преимущественно, в США и странах Запада и уж конечно, не могли пострадать, даже если бы она выступала под своим именем.

Перед нами фальсификация, которая сознательно была выполнена телевизионщиками по заказу сторонников войны из администрации президента, разумеется, сам президент Буш-старший не мог этого не знать, и, выходит, он сознательно манипулировал мнением миллионов простых американцев ради достижения своих политических целей. Иными словами, перед нами если не по содержанию, то по форме уж точно неонацистская пропаганда в действии. Принципиально это мало чем отличается от знаменитой инсценировки нападения на немецкую радиостанцию, устроенного самими нацистами с участием солдат вермахта, переодетыми в польскую форму, и ставшую формальной причиной для нападения гитлеровской Германии на Польшу. Если президенты США так относятся к собственному народу, то что уж говорить об их отношении к народам чужим, которые у них проходят по разряду "недоцивилизованных", например, русскому и вообще народам бывшего СССР…

3.

Как известно, Гитлер в "Майн кампф" так сформулировал свои основные принципы пропагандистской кампании:

1. избегать абстрактных идей и апеллировать к чувствам;

2. постоянно повторять несколько одних и тех же идей и использовать стереотипы;

3. останавливаться только на одной стороне аргументации;

4. постоянно критиковать врагов;

5. выделять одного врага для постоянного поношения.

Подробнее этот вопрос освещён у того же Г. Почепцова, мы же сейчас обратимся к другому. Легко заметить, что именно эти принципы широко применяются и российскими либеральными СМИ для дискредитации оппозиции (мы, впрочем, далеки от мысли, что господа Киселев, Сванидзе и Доренко усиленно штудируют по ночам "Майн кампф" Гитлера или дневники Йозефа Геббельса, интеллекта этих господ хватает, боюсь, лишь на роль "идейно крепких речекряков", как называл такие типажи незабвенный Оруэлл, так что заподозрить их в знании первоисточников невозможно, скорее, они почерпнули эти принципы уже в переработанном виде от своих хозяев — консультантов и руководителей разного рода обучающих семинаров с европейского и американского ТВ). В самом деле, для антикоммунистической пропаганды, льющейся рекой с экранов ТВ характерно как раз именно это:

1. нагнетание негативных эмоций и замалчивание и пресечение попыток осмыслить события прошлого, применяя общепризнанные научные методы. Так, редко какой политкомментатор не упомянет о "сталинских репрессиях", да еще и преувеличит число жертв раз в десять (если послушать, например, Ирину Хакамаду, то в СССР в 30-е годы было репрессировано людей больше, чем составляло все население тогдашнего Советского Союза) и "воткнет" видеоряд, где обязательно будут соседствовать кадры с трупами и советская официальная хроника со Сталиным и руководителями партии. Разумеется, комментатор при этом не будет пытаться заставить людей задуматься, задать простые, но "неудобные вопросы", как, например: а разве может один человек нести ответственность за события, охватившие всю страну? А разве это характерная черта одной только русской революции, или и другие революции — английская или французская тоже переживали периоды репрессий, перерождения репрессий в диктатуру? И уж тем более он не станет обращаться к серьезным, научным исследованиям революционного и постреволюционного насилия — Питирима Сорокина, Вадима Кожинова, Сергея Кара-Мурзы. То есть политкомментатор поступает в полном соответствии с манипулятивной программой: человек, который пытается взглянуть на репрессии как на исторический факт, способен к самостоятельному, спокойному, обстоятельному мышлению, человек же, у которого в глазах душераздирающие картинки, способен лишь на эмоциональное, необдуманное поведение. Причем, направленность действий этому "эмоционально накачанному" обывателю скоро подскажет тот же или другой такой же манипулятор, скажем: поддержать закон по реформе энергосистем, который, с точки зрения рациональной, невыгоден самому этому обывателю, только потому что против данного закона — коммунисты, а они — "кровопийцы" (приём, напоминающий спор Остапа Бендера с ксендзами, где Бендер обвинил их в том, что именно они преследовали Галилея в 17 веке, но вполне эффективно действующий и на Адама Козлевича и на современного российского обывателя)

2. повтор на протяжении вот уже второго десятилетия одних и те же штампов: "в СССР был сплошной дефицит, жестоко преследовалось инакомыслие, литературы, философии и науки не было, простые люди стонали под игом корыстолюбцев-коммунистов". Несмотря на то, что всякий, кто хотя бы застал конец советского строя скажет, что здесь смелые преувеличения граничат с откровенной ложью (так, дефицит появился в основном в эпоху перестройки, философия и литература, несмотря на цензуру, временами довольно топорную, были на такой высоте, какую сейчас трудно достичь, простые люди имели возможность бесплатно учиться, приобщаться через ТВ, газеты, журналы к мировой культуре, наконец, делать карьеру от комбайнера до секретаря ЦК) все же этому верят. Массированная атака СМИ сделала своё дело, технологии по манипуляции перевесили историческую память нескольких поколений. Современные студенты не знают, что в СССР не надо было платить на высшее образование, хотя по качеству, даже по признанию западных экспертов, образование было выше нынешнего, российского, зато они с готовностью повторяют все названые штампы. Да что дети, есть люди старшего поколения, жившие в СССР, у которых память как бы "блокировалась" и которые говорят то же самое и — это удивительнее всего! — сами себе верят.

3. показ лишь одной стороны аргументации. Если, допустим, идет передача о Ленине, то всегда говорится о большевистской агитации в армии, развалившей ее во время войны с немцами, о красном терроре, о несбывшихся ожиданиях мировой революции. Но при этом ничего не будет сказано, что большевики эту армию и восстановили и выбили интервентов 14 государств с территории Российской империи (кстати, возможно войне 1918-1922 г.г. было дано не очень удачное название: она не только Гражданская, но и Национально-освободительная, потому что "белые" воевали на деньги западных держав, при поддержке оккупационных корпусов и при условии территориальных уступок в случае победы), что красный террор был ответом на террор белый, не менее жестокий — взять хотя бы расстрельные отряды Колчака в Сибири, и т.д. Это позволяет сделать сознание телезрителя односторонним, так сказать, "одноканальным", приспособленным для получения только специфической информации.

4. постоянная критика противника. Об этом говорить много не стоит: и так понятно, что в даже сугубо развлекательных передачах, таких как "Принцип Домино" или "КВН", обязательно промелькнёт упоминание коммунистов в негативном свете. Эффект этой "критики походя" основан на очень простом приёме. Если бы этот тезис стали подробно доказывать, то у зрителя создалось бы впечатление, что это — лишь одна из точек зрения, она вовсе не самоочевидна и не свободна от недостатков, если же тезис просто "пробрасывают", то зритель воспринимает это как само собой разумеющееся, сомнению не подлежащее.

5. персональное поношение. Оно, безусловно, тоже широко применяется российскими СМИ, и объектом для него неизменно является Г. А. Зюганов. Нет на телеэкране другого такого типажа, который мазался бы только черными красками. Даже неизменный "мальчик для битья" В. В. Жириновский подается как не совсем уж отрицательный персонаж, ТВ охотно признает его талант актера, оратора и т.д., Зюганов же в виртуальной реальности, создаваемой ТВ играет роль "абсолютного зла". Даже внешность его подается так, чтобы оттенить ее недостатки, тогда как для других политиков и вообще телегероев выбираются выгодные ракурсы, создающие у телезрителя симпатичный образ.

4.

Информационное Сопротивление со стороны оппозиции должно строиться с учетом специфики тех технологий информационной войны, которые применяет власть. Возможно, ощутимое поражение, которое перманентно терпит оппозиция в этой войне, связано не только с тем, что она лишена таких мощных свойств влияния на общественное мнение как ТВ, но и с тем, что она строит свою оборону вполне ожидаемо для политтехнологов враждебного лагеря.

Разумеется, создать широкомасштабную концепцию информационного Сопротивления под силу лишь коллективам авторов, причем, делать это надо открыто, на страницах патриотических электронных и бумажных изданий и на интернет -форумах, ведь сам факт того, что власть использует некие секретные политтехнологии, исподволь манипулирующие мнением народа, свидетельствует о том, как наша власть и либералы вообще относятся к народу. Я же здесь могу лишь в общих чертах сказать о приведенных 5 методах. Прежде всего, важно перестать играть по правилам противника и даже наоборот, заставить его играть по нашим правилам, признать ограниченность своих утверждений и методов, лишить инициативы.

Демократические СМИ нагнетают эмоции, мы будем спокойны и противопоставим всему этому аналитический настрой, они постоянно критикуют нас, используя штампы, мы не будем увлекаться ни одной лишь критикой, ни тем более — штампами, а выберем конструктивный подход, они нападают на лидера оппозиции, мы заставим их признать, что КПРФ в отличие от "партий одного актера" типа ЛДПР и "Яблока", управляется коллегиально, и что оппозиция представлена множеством организаций и множеством лидеров. И самое важное наше оружие — размонтирование и разоблачение методик их пропаганды, чтобы люди были не объектами манипуляции, а полноценными, активными субъектами политики, чтобы остановить процесс по превращению "демоса" в "охлос", народа в толпу, запущенный нашими постмодернистскими "демократами" с нацистскими ушами.

Как сделать это в условиях информационной блокады? Как достучаться до людей, находящихся в плену у буржуазно-демократических стереотипов? Это уже другой вопрос, который нужно решать тоже уже сейчас.

Автор:

Вахитов Рустем Ринатович

Кандидат философских наук, доцент университета, г. Уфа. Постоянный автор сайта «Интернет против телеэкрана» (www.contr-tv.ru)